Портал правовой информации

дети подземелья читать краткое содержание

Категория: Семейное право

Описание

Краткое содержание Дети подземелья в сокращении - Короленко В

Краткое содержание Дети подземелья в сокращении (Короленко В. Г.)

Если Вы заметили ошибку или опечатку, выделите текст и нажмите Ctrl+Enter.

Тем самым окажете неоценимую пользу проекту и другим читателям.

Спасибо за внимание.

Детство Васи проходило в небольшом городе под названием Княжье-Вено в Юго-Западном крае. Мальчик был сыном городского судьи. Рос Вася, «как дикое деревцо в поле»: когда его мать умерла, мальчику было всего шесть лет, его отец был поглощен своим горем и на сына обращал мало внимания. Целыми днями Вася бродил по городу, и открывавшиеся перед ним городские картины оставляли в душе мальчика глубокий след.

Вокруг города располагались пруды.

Посреди одного из них был остров, на котором стоял старинный замок, в котором некогда жил знатный графский род. Бытовали легенды, что остров был насыпан пленными турками, а сам замок расположен «на костях человеческих». Давным-давно покинули хозяева это мрачное жилище, и с тех пор оно разрушалось. Там обитали городские нищие, у которых не было другого пристанища. Однако среди нищих произошел раскол. Один из бывших графских слуг - старый Януш – взял на себя некое право решать, кому разрешить жить в замке, а кому – не разрешить. Он оставил в замке только «аристократов»: бывшую графскую челядь и католиков. Изгнанники стали жить в подземелье, находящемся под старинным склепом возле заброшенной старой униатской часовни, возвышавшейся на горе. Но никто не знал о том, что они там обитают.

Встречая Васю, старый Януш приглашает его приходить в замок, поскольку теперь там «порядочное общество». Однако мальчику ближе по духу «дурное общество» изгнанников. Вася поддерживает и жалеет их.

В городе хорошо известны многие члены «дурного общества»: полубезумный пожилой «профессор», тихо что-то бормочущий; штык-юнкер Заусайлов, драчливый и свирепый; Лавровский, отставной чиновник, спившийся и развлекающий всех неправдоподобными историями о своей жизни. Туркевич, именующий себя генералом, известен тем, что «обличает» пороки почтенных горожан (секретаря уездного суда, исправника и др.) прямо у них под окнами. Делает он это для того, чтобы ему подали на водку. Туркевич достигает своей цели: те, кого он обличает, хотят поскорее откупиться от него.

Руководителем сообщества «темных личностей» является Тыбурций Драб. Никому неведомо, откуда он родом и каково его происхождение. Одни считают, что он аристократ, другие видят в нем простолюдина. Он обладает необыкновенной ученостью. Тыбурций развлекает публику на ярмарках речами из античных авторов. Некоторые считают его колдуном.

Вот однажды Вася со своими приятелями подошел к старой часовне, и мальчик решил заглянуть туда. При помощи друзей Вася через высокое окно проник внутрь. Однако стоило мальчикам увидеть, что в часовне есть кто-то живой, как они в ужасе убежали, оставив Васю.

Так Вася познакомился с детьми Тыбурция: девятилетним Валеком и Марусей, которой было четыре года. С этих пор Вася часто приходит к своим новым друзьям на гору, носит им яблоки из своего сада. Однако мальчик ходит в гости лишь тогда, когда нет Тыбурция. Вася держит в тайне от всех это знакомство. Своим приятелям он сказал, что увидел в подземелье чертей.

У Васи есть маленькая сестра Соня, которой четыре года. Девочка, как и ее брат, — веселая и резвая. Дети очень любят играть вместе, но нянька Сони считает, что Вася – испорченный мальчишка, и препятствует их играм.

Мнение отца было таким же. В его душе не находится места для любви к сыну. Зато Соню он искренне любит, потому что она напоминает покойную мать.

Однажды в разговоре Вася узнает от Валека и Маруси о том, что Тыбурций очень их любит. Вася же говорит об отце с обидой. Однако Вася узнает от Валека, что, по его мнению, судья — очень справедливый и честный человек. Вася считает Валека серьезным и смышленым мальчиком. А Маруся вовсе не похожа на веселую Соню, она задумчивая и слабенькая. По словам Валека, это «серый камень высосал из нее жизнь».

Тяжелым впечатлением стало для Васи открытие, что Валек для голодной сестры ворует еду. Но мальчик все же не осуждает друга.

Однажды, когда дети играли в жмурки, в подземелье неожиданно появляется Тыбурций. Дети очень испуганы. Однако грозный глава «дурного общества» позволяет Васе приходить к ним, но требует пообещать никому не рассказывать об их жилище. Тыбурций приносит детям еду, готовит обед, при этом Вася понимает, что эта еда краденая. Конечно, это смущает мальчика, но когда он видит, как Маруся рада еде, он задумывается…

Васе позволено беспрепятственно приходит на гору, все взрослые члены «дурного общества» любят его.

Приходит осень, Маруся заболевает. Вася хочет развлечь больную девочку и просит у Сони на время большую красивую куклу, подаренную покойной матерью. Соня разрешает взять куклу. Маруся в восторге, ей даже на время становится лучше.

Тем временем старый Януш несколько раз приходит к судье и подает доносы на членов «дурного общества». При этом он рассказывает, что Вася общается с ними. Отсутствие куклы замечает нянька. Васю посадили под домашний арест, но он через несколько дней тайком убегает к своим друзьям.

Маруся чувствует себя все хуже. Вася и Валек решают, что куклу необходимо вернуть, думая, что девочка этого не заметит. Однако Маруся горько плачет, увидев, что хотят забрать куклу, и Вася оставляет игрушку.

Васю снова не выпускают из дому. Его отец пытается добиться от мальчика признания, где он был и куда дел куклу. Вася сознается, что это он взял куклу, но больше он не говорит ни слова. Отец вне себя от гнева… В самую критическую минуту в доме появляется Тыбурций. В руках у него кукла.

Тыбурций рассказывает отцу о дружбе Васи и его детей. Судья поражен, он чувствует, что очень виноват перед сыном. В этот момент будто стена рухнула между ними, отец и сын почувствовали, что они близкие люди. Тыбурций сообщает, что Маруся умерла. Вася идет проститься с ней, отец передает деньги для Тыбурция и предостерегает его о том, что тому лучше скрыться из города.

Через некоторое время практически все «темные личности» пропадают из города. Остались только Туркевич, иногда получавший от судьи работу, и старый «профессор». Марусю похоронили на старом кладбище неподалеку от обвалившейся часовни. Вася с Соней ухаживают за могилкой. Отец тоже иногда приходит на кладбище.

А когда Вася и Соня оставляют родной город, над могилкой девочки они произносят свои обеты.

Сайт имеет исключительно ознакомительный и обучающий характер. Все материалы взяты из открытых источников, все права на тексты принадлежат их авторам и издателям, то же относится к иллюстративным материалам. Если вы являетесь правообладателем какого-либо из представленных материалов и не желаете, чтобы они находились на этом сайте, они немедленно будут удалены.

Источник:

kritika24.ru

Другие статьи

Обзор и краткое содержание

Обзор и краткое содержание. «Дети подземелья»

Нынче в моде краткость и точность, ведь все куда-нибудь спешат. Кто-то спешит на работу, зарабатывать деньги, а кто-то хочет быстрее прочитать книгу, чтобы иметь возможность нормально ответить на вопрос учителя, не прекращая проводить вечера с друзьями. Для последних как раз и сделано данное краткое содержание.

«Дети подземелья», Короленко. Главный герой

Начинается повесть с описания дома, где живет Василий, главный герой этого произведения. У Васи есть отец, занимающий пост городского судьи, и маленькая сестра Соня. Мама героя умерла, а папа проводил больше времени с Соней. Так и получилось, что ребенок был предоставлен самому себе.

Краткое содержание «Дети подземелья». Место действия всех событий

Живет маленький герой в небольшом местечке Княж-Городок. Вокруг города много прудов и есть речка с островом, на котором расположился настоящий старый замок. Живут в том замке нищие, да не все. Когда-то старик Януш, бывший слуга хозяина, прогнал из замка большинство из них, позволив остаться только «аристократам». Так и получилось, что замок обжился неприятными стариками и старухами. Остальные нищие поселились возле старой часовни, где, по слухам, была целая сеть подземелий. Репутация у этих бездомных нехорошая, и все жители города знали, что при их приближении надо прятать кошельки. Главным у них был некий Тыбурций Драб - то ли обнищавший аристократ, то ли бывший слуга какого-то богатого студента, нахватавшийся знаний вместо хозяина. Он часто зачитывал по памяти в кабаках отрывки древних философских трактатов и латынь, за что получал выпивку и медяки. У Тыбурция есть сын и дочь. Первый - семилетний, высокий, а девочка, ровесница Сони, маленькая и слабая. С детьми короля нищих из подземелья и познакомился Василий.

Вася, часто гуляя по городу, решил как-то исследовать часовню. На чердаке он и встретил Валека, сына Тыбурция, и Марусю, из которой, по словам Драба, сами камни подземелий высосали жизнь. Вася угостил их яблоками, с чего и началась их дружба и общение. Вася часто жалуется на отца, совсем не уделяющего ему внимания, а вот Валек хвалит того, так как все в городе знают о справедливости судьи. В городе часто обсуждают, как отец Василия не побоялся судить настоящего графа. По ходу сюжета о дружбе детей узнает и сам Тыбурций. Он сердится, но позволяет им общаться с условием соблюдения тайны подземелья. Между тем, Вася начинает многое понимать… У нищих хороший ужин бывает лишь в одном случае: удается что-то украсть. Мальчик уверен, что красть – плохо, но и маленькую, болезненную Марусю ему так жаль… Наступает осень. Маруся совсем ослабла. Маленькая, всегда очень грустная. Однажды, Василий рассказал о ней Соне и девочка, жалея Марусю, позволила занести сверстнице собственную куклу, красивую и ценную. На время. Марусе пришелся временный подарок по душе: она даже начала улыбаться, порозовела. Васе было ее очень жалко. Однако о пропаже куклы узнала няня Сони. Она начала выпытывать у нее, куда делась кукла. Соня говорила, что кукла скоро придет. Она (кукла) гуляет. Про это узнал отец детей. Он задал Василию прямой вопрос:

- Ты взял ее куклу?

Вася признался в этом. Отец начал выговаривать его за проступок, ведь это подарок покойной матери. Он спрашивал, куда делась игрушка. Но Василий молчал. Мальчик решил с Валеком, что надо вернуть игрушку домой, но, видя слезы Маруси, каждый раз не решается забрать куклу. Но… однажды появляется Тыбурций и возвращает судье куклу. Он все рассказывает про дружбу детей, и судья понимает, что несправедливо обвинял сына в воровстве. Он просит у Васи прощения… Печальная новость. Маруся умерла. Отец отпустил Василия попрощаться с Марусей и передал деньги Тыбурцию.

Краткое содержание: «Дети подземелья». Эпилог

Нищие из подземелий исчезли, и Вася никогда больше не встречал Валека и Тыбурция. Мальчик часто с отцом и Соней посещает могилку Маруси, где они общаются, читают. На могилке после их посещений остаются цветы, которыми так любила играть Маруся…

Это лишь краткое содержание. «Дети подземелья» - произведение, которое нужно читать целиком. Сюжет этой повести прост. В нем нет детективных загадок или фантастических допущений, однако что-то цепляет! Краткое содержание вполне может подвигнуть многих на прочтение целой повести. И это хорошо. Оно того стоит.

Источник:

mariel.ru

Полное содержание Дети подземелья Короленко В

Дети подземелья [1/3]

Владимир Галактионович Короленко

Местечко, где мы жили, называлось Княжье-Вено, или, проще, Княж-городок. Оно принадлежало одному захудалому, но гордому польскому роду и напоминало любой из мелких городов Юго-западного края.

Если вы подъезжаете к местечку с востока, вам прежде всего бросается в глаза тюрьма, лучшее архитектурное украшение города. Самый город раскинулся внизу над сонными, заплесневшими прудами, и к нему приходится спускаться по отлогому шоссе, загороженному традиционной "заставой" [Застава - заграждение при въезде в город. Устраивалась вначале для защиты от врагов, затем - для сбора денег с проезжающих. Традиционная застава - обычная застава]. Сонный инвалид лениво поднимает шлагбаум [Шлагбаум - подъемный брус, преграждающий движение по дороге], - и вы в городе, хотя, быть может, не замечаете этого сразу. "Серые заборы, пустыри с кучами всякого хлама понемногу перемежаются с подслеповатыми, ушедшими в землю хатками. Далее широкая площадь зияет в разных местах темными воротами еврейских "заезжих домов"; казенные учреждения наводят уныние своими белыми стенами и казарменно-ровными линиями. Деревянный мост, перекинутый через узкую речушку, кряхтит, вздрагивая под колесами, и шатается, точно дряхлый старик. За мостом потянулась еврейская улица с магазинами, лавками, лавчонками и с навесами калачниц. Вонь, грязь, кучи ребят, ползающих в уличной пыли. Но вот еще минута - и вы уже за городом. Тихо шепчутся березы над могилами кладбища, да ветер волнует хлеба на нивах и звенит унылою, бесконечною песней в проволоках придорожного телеграфа.

Речка, через которую перекинут упомянутый мост, вытекала из пруда и впадала в другой. Таким образом, с севера и юга городок ограждался широкими водяными гладями и топями. Пруды год от году мелели, зарастали зеленью, и высокие, густые камыши волновались, как море, на громадных болотах. Посредине одного из прудов находится остров. На острове - старый, полуразрушенный замок.

Я помню, с каким страхом я смотрел всегда на это величавое дряхлое здание. О нем ходили предания и рассказы один другого страшнее. Говорили, что остров насыпан искусственно, руками пленных турок. "На костях человеческих стоит старое замчище", - передавали старожилы, и мое детское испуганное воображение рисовало под землей тысячи турецких скелетов, поддерживающих костлявыми руками остров с его высокими пирамидальными тополями и старым замком. От этого, понятно, замок казался еще страшнее, и даже в ясные дни, когда, бывало, ободренные светом и громкими голосами птиц, мы подходили к нему поближе, он нередко наводил на нас припадки панического ужаса, - так страшно глядели черные впадины давно выбитых окон; в пустых залах ходил таинственный шорох: камешки и штукатурка, отрываясь, падали вниз, будя гулкое эхо, и мы бежали без оглядки, а за нами долго еще стоял стук, и топот, и гоготанье.

А в бурные осенние ночи, когда гиганты-тополи качались и гудели от налетавшего из-за прудов ветра, ужас разливался от старого замка, и царил над всем городом.

В западной стороне, на горе, среди истлевших крестов и провалившихся могил, стояла давно заброшенная часовня. У нее кое-где провалилась крыша, стены осыпались, и вместо гулкого с высоким тоном медного колокола совы заводили в ней по ночам свои зловещие песни.

Было время, когда старый замок служил даровым убежищем всякому бедняку без малейших ограничений. Все, что не находило себе места в городе, потерявшее по той или другой причине возможность платить хотя бы и жалкие гроши за кров и угол на ночь и в непогоду, - все это тянулось на остров и там, среди развалин, преклоняло свои победные головушки, платя за гостеприимство лишь риском быть погребенными под грудами старого мусора. "Живет в замке" - эта фраза стала выражением крайней степени нищеты. Старый замок радушно принимал и покрывал и временно обнищавшего писца, и сиротливых старушек, и безродных бродяг. Все эти бедняки терзали внутренности дряхлого здания, обламывая потолки и полы, топили печи, что-то варили и чем-то питались - вообще как-то поддерживали свое существование.

Однако настали дни, когда среди этого общества, ютившегося под кровом седых развалин, пошли раздоры. Тогда старый Януш, бывший некогда одним из мелких графских служащих, выхлопотал себе нечто вроде звания управляющего и приступил к преобразованиям. Несколько дней на острове стоял такой шум, раздавались такие вопли, что по временам казалось - уж не турки ли вырвались из подземных темниц. Это Януш сортировал население развалин, отделяя "добрых христиан" от безвестных личностей. Когда наконец порядок вновь водворился на острове, то оказалось, что Януш оставил в замке преимущественно бывших слуг или потомков слуг графского рода. Это были все какие-то старики в потертых сюртуках и "чамарках" [Чамарка - старинная польская одежда, род сюртука], с громадными синими носами и суковатыми палками, старухи, крикливые и безобразные, но сохранившие при полном обнищании свои капоры и салопы. Все они составляли тесно сплоченный аристократический кружок, получивший право признанного нищенства. В будни эти старики и старухи ходили с молитвой на устах по домам более зажиточных горожан, разнося сплетни, жалуясь на судьбу, проливая слезы и клянча, а по воскресеньям они же длинными рядами выстраивались около костелов [Костел - польская церковь] и величественно принимали подачки во имя "пана Иисуса" и "панны Богоматери".

Привлеченные шумом и криками, которые во время этой революции неслись с острова, я и несколько моих товарищей пробрались туда и, спрятавшись за толстыми стволами тополей, наблюдали, как Януш во главе целой армии красноносых старцев и безобразных старух гнал из замка последних, подлежавших изгнанию жильцов. Наступал вечер. Туча, нависшая над высокими вершинами тополей, уже сыпала дождиком. Какие-то несчастные темные личности, запахиваясь изорванными донельзя лохмотьями, испуганные, жалкие и сконфуженные, совались по острову, точно кроты, выгнанные из нор мальчишками, стараясь вновь незаметно шмыгнуть в какое-нибудь из отверстий замка. Но Януш и старые ведьмы с криком и ругательством гоняли их отовсюду, угрожая кочергами и палками, а в стороне стоял молчаливый будочник, тоже с увесистою дубиной в руках.

И несчастные темные личности поневоле, понурясь, скрывались за мостом, навсегда оставляя остров, и одна за другой тонули в слякотном сумраке быстро спускавшегося вечера.

С этого памятного вечера и Януш и старый замок, от которого прежде веяло на меня каким-то смутным величием, потеряли в моих глазах всю свою привлекательность. Бывало, я любил приходить на остров и хоть издали любоваться его серыми стенами и замшенною старою крышей. Когда на утренней заре из него выползали разнообразные фигуры, зевавшие, кашлявшие и крестившиеся на солнце, я и на них смотрел с каким-то уважением, как на существа, облеченные тою же таинственностью, которою был окутан весь замок. Они спят там ночью, они слышат все, что там происходит, когда в огромные залы сквозь выбитые окна заглядывает луна или когда в бурю в них врывается ветер.

Я любил слушать, когда, бывало, Януш, усевшись под тополями, с болтливостью семидесятилетнего старика начинал рассказывать о славном прошлом умершего здания.

Но с того вечера и замок и Януш явились передо мной в новом свете. Встретив меня на другой день вблизи острова, Януш стал зазывать меня к себе, уверяя с довольным видом, что теперь "сын таких почтенных родителей" смело может посетить замок, так как найдет в нем вполне порядочное общество. Он даже привел меня за руку к самому замку, но тут я со слезами вырвал у него свою руку и пустился бежать. Замок стал мне противен. Окна в верхнем этаже были заколочены, а низ находился во владении капоров и салопов. Старухи выползали оттуда в таком непривлекательном виде, льстили мне так приторно, ругались между собой так громко. Но главное - я не мог забыть холодной жестокости, с которою торжествующие жильцы замка гнали своих несчастных сожителей, а при воспоминании о темных личностях, оставшихся без крова, у меня сжималось сердце.

Несколько ночей после описанного переворота на острове город провел очень беспокойно: лаяли собаки, скрипели двери домов, и обыватели, то и дело выходя на улицу, стучали палками по заборам, давая кому-то знать, что они настороже. Город знал, что по его улицам в ненастной тьме дождливой ночи бродят люди, которым голодно и холодно, которые дрожат и мокнут; понимая, что в сердцах этих людей должны рождаться жестокие чувства, город насторожился и навстречу этим чувствам посылал свои угрозы. А ночь, как нарочно, спускалась на землю среди холодного ливня и уходила, оставляя над землею низко бегущие тучи. И ветер бушевал среди ненастья, качая верхушки деревьев, стуча ставнями и напевая мне в моей постели о десятках людей, лишенных тепла и приюта.

Но вот весна окончательно восторжествовала над последними порывами зимы, солнце высушило землю, и вместе с тем бездомные скитальцы куда-то схлынули. Собачий лай по ночам угомонился, обыватели перестали стучать по заборам, и жизнь города, сонная и однообразная, пошла своею колеей.

Только несчастные изгнанники не нашли и теперь в городе своей колеи. Правда, они не слонялись по улицам ночью; говорили, что они нашли приют где-то на горе, около часовни, но как они ухитрились пристроиться там, никто не мог сказать в точности. Все видели только, что с той стороны, с гор и оврагов, окружавших часовню, спускались в город по утрам самые невероятные и подозрительные фигуры, которые в сумерки исчезали в том же направлении. Своим появлением они возмущали тихое и дремливое течение городской жизни, выделяясь на сереньком фоне мрачными пятнами. Обыватели косились на них с враждебною тревогой. Эти фигуры нисколько не походили на аристократических нищих из замка, - город их не признавал, да и их отношения к городу имели чисто боевой характер: они предпочитали ругать обывателя, чем льстить ему, брать самим, чем выпрашивать. Притом, как это встречается нередко, среди этой оборванной и темной толпы несчастливцев встречались лица, которые по уму и талантам могли бы сделать честь избраннейшему обществу замка, но не ужились в нем и предпочли демократическое общество часовни.

Кроме этих выделявшихся из ряда людей, около часовни ютилась еще темная масса жалких оборванцев, появление которых на базаре производило всегда большую тревогу среди торговок, спешивших прикрыть свое добро руками, подобно тому как наседки прикрывают цыплят, когда в небе покажется коршун. Ходили слухи, что эти бедняки, окончательно лишенные всяких средств к жизни со времени изгнания из замка, составили дружное сообщество и занимались, между прочим, мелким воровством в городе и окрестностях.

Организатором и руководителем этого сообщества несчастливцев был пан Тыбурций Драб, самая замечательная личность из всех не ужившихся в старом замке.

Происхождение Драба было покрыто мраком самой таинственной неизвестности. Некоторые приписывали ему аристократическое имя, которое он покрыл позором и потому принужден был скрываться. Но наружность пана Тыбурция не имела в себе ничего аристократического. Роста он был высокого, крупные черты лица были грубовыразительны. Короткие, слегка рыжеватые волосы торчали врозь; низкий лоб, несколько выдавшаяся вперед нижняя челюсть и сильная подвижность лица напоминали что-то обезьянье; но глаза, сверкавшие из-под нависших бровей, смотрели упорно и мрачно, и в них светились вместе с лукавством острая проницательность, энергия и ум. В то время как на его лице сменялся целый ряд гримас, эти глаза сохраняли постоянно одно выражение, отчего мне всегда бывало как-то безотчетно жутко смотреть на кривлянье этого странного человека. Под ним как будто струилась глубокая постоянная печаль.

Руки пана Тыбурция были грубы и покрыты мозолями, большие ноги ступали по-мужичьи. Ввиду этого большинство обывателей не признавало за ним аристократического происхождения. Но тогда как объяснить его поразительную ученость, которая всем была очевидна? Не было кабака во всем городе, в котором бы пан Тыбурций, в поучение собравшихся в базарные дни хохлов, не произносил, стоя на бочке, целых речей из Цицерона [Цицерон - знаменитый древнеримский государственный деятель, славившийся красноречием. Речи его считались образцом ораторского искусства], целых глав из Ксенофонта [Ксенофонт - древнегреческий историк и полководец]. Хохлы, вообще наделенные от природы богатой фантазией, умели как-то влагать свой собственный смысл в эти одушевленные, хотя и непонятные речи. И когда, ударяя себя в грудь и сверкая глазами, он обращался к ним со словами: "Patres conscripti" ["Patres conscripti" - отцы сенаторы (лат.)], - они тоже хмурились и говорили друг другу:

- Ото ж, вражий сын, як лается!

Когда же затем пан Тыбурций, подняв глаза к потолку, начинал декламировать длиннейшие латинские тексты, усатые слушатели следили на ним с боязливым и жалостным участием. Им казалось тогда, что душа Тыбурция витает где-то в неведомой стране, где говорят не по-христиански, и что она там испытывает какие-то горестные приключения. Его голос звучал такими глухими, загробными раскатами, что сидевшие по углам и наиболее ослабевшие от горилки [Горилка - водка (укр.)] слушатели опускали головы, свешивали длинные "чуприны" и начинали всхлипывать.

- О-ох, матинька, та и жалобно ж, хай ему бис! - И слезы капали из глаз и стекали по длинным усам.

И когда оратор, внезапно соскакивая с бочки, разражался веселым хохотом, омраченные лица хохлов вдруг прояснялись и руки тянулись к карманам широких штанов за медяками. Обрадованные благополучным окончанием трагических приключений пана Тыбурция, хохлы поили его водкой, обнимались с ним, и в его картуз падали, звеня, медяки.

Ввиду такой поразительной учености явилась новая легенда, что пан Тыбурций был некогда дворовым мальчишкой какого-то графа, который послал его вместе со своим сыном в школу отцов иезуитов [Иезуиты - католические монахи], собственно, на предмет чистки сапогов молодого панича. Оказалось, однако, что в то время как молодой граф бездельничал, его лакей перехватил всю мудрость, которая назначалась для головы барчука.

Никто не знал также, откуда у пана Тыбурция явились дети, а между тем факт стоял налицо, даже два факта: мальчик лет семи, но рослый и развитой не по летам, и маленькая трехлетняя девочка. Мальчика пан Тыбурций привел с собой с первых дней, как явился сам. Что же касается девочки, то он отлучался на несколько месяцев, прежде чем она появилась у него на руках.

Мальчик, по имени Валек, высокий, тонкий, черноволосый, угрюмо шатался иногда по городу без особенного дела, заложив руки в карманы и кидая по сторонам взгляды, смущавшие сердца калачниц. Девочку видели только один или два раза на руках пана Тыбурция, а затем она куда-то исчезла, и где находилась - никому не было известно.

Поговаривали о каких-то подземельях на горе около часовни, и так как в тех краях подобные подземелья нередки, то все верили этим слухам, тем более что ведь жили же где-нибудь все эти люди. А они обыкновенно под вечер исчезали именно в направлении к часовне. Туда своею сонною походкой ковылял полубезумный старик нищий, которого прозвали "профессор", шагал решительно и быстро пан Тыбурций. Туда уходили под вечер, утопая в сумерках, и другие темные личности, и не было храброго человека, который бы решился следовать за ними по глинистым обрывам. Гора, изрытая могилами, пользовалась дурной славой. На старом кладбище в сырые осенние ночи загорались синие огни, а в часовне сычи кричали так пронзительно и звонко, что от криков проклятой птицы даже у бесстрашного кузнеца сжималось сердце.

И старик качал при этом своею седою бородой.

- Плохо, молодой человек, - вы в дурном обществе. Жаль, очень жаль сына почтенных родителей.

Действительно, с тех пор как умерла моя мать, а суровое лицо отца стало еще угрюмее, меня очень редко видели дома. В поздние летние вечера я прокрадывался по саду, как молодой волчонок, избегая встречи с отцом, отворял посредством особых приспособлений свое окно, полузакрытое густою зеленью сирени, и тихо ложился в постель. Если маленькая сестренка еще не спала в своей качалке в соседней комнате, я подходил к ней, и мы тихо ласкали друг друга и играли, стараясь не разбудить ворчливую старую няньку.

А утром, чуть свет, когда в доме все еще спали, я уж прокладывал росистый след в густой, высокой траве сада, перелезал через забор и шел к пруду, где меня ждали с удочками такие же сорванцы-товарищи, или к мельнице, где сонный мельник только что отодвинул шлюзы и вода, чутко вздрагивая на зеркальной поверхности, кидалась в "лоток" [Лоток - здесь лопасть мельничного колеса] и бодро принималась за дневную работу.

Большие мельничные колеса, разбуженные шумливыми толчками воды, тоже вздрагивали, как-то нехотя подавались, точно ленясь проснуться, но через несколько секунд уже кружились, брызгая пеной и купаясь в холодных струях. За ними медленно и солидно трогались толстые валы, внутри мельницы начинали грохотать шестерни, шуршали жернова, и белая мучная пыль тучами поднималась из щелей старого-престарого мельничного здания.

Тогда я шел далее. Мне нравилось встречать пробуждение природы; я бывал рад, когда мне удавалось вспугнуть заспавшегося жаворонка, или выгнать из борозды трусливого зайца. Капли росы падали с верхушек трясунки, с головок луговых цветов, когда я пробирался полями к загородной роще. Деревья встречали меня шепотом ленивой дремоты.

Я успевал совершить дальний обход, и все же в городе то и дело встречались мне заспанные фигуры, отворявшие ставни домов. Но вот солнце поднялось уже над горой, из-за прудов слышится крикливый звонок, сзывающий гимназистов, и голод зовет меня домой к утреннему чаю.

Вообще все меня звали бродягой, негодным мальчишкой и так часто укоряли в разных дурных наклонностях, что я наконец и сам проникся этим убеждением. Отец также поверил этому и делал иногда попытки заняться моим воспитанием, но попытки эти всегда кончались неудачей.

При виде строгого и угрюмого лица, на котором лежала суровая печать неизлечимого горя, я робел и замыкался в себя. Я стоял перед ним, переминаясь, теребя свои штанишки, и озирался по сторонам. Временами что-то как будто подымалось у меня в груди, мне хотелось, чтоб он обнял меня, посадил к себе на колени и приласкал. Тогда я прильнул бы к его груди, и, быть может, мы вместе заплакали бы - ребенок и суровый мужчина - о нашей общей утрате. Но он смотрел на меня отуманенными глазами, как будто поверх моей головы, и я весь сжимался под этим непонятным для меня взглядом.

- Ты помнишь матушку?

Помнил ли я ее? О да, я помнил ее! Я помнил, как, бывало, просыпаясь ночью, я искал в темноте ее нежные руки и крепко прижимался к ним, покрывая их поцелуями. Я помнил ее, когда она сидела больная перед открытым окном и грустно оглядывала чудную весеннюю картину, прощаясь с нею в последний год своей жизни.

О да, я помнил ее. Когда она, вся покрытая цветами, молодая и прекрасная, лежала с печатью смерти на бледном лице, я, как зверек, забился в угол и смотрел на нее горящими глазами, перед которыми впервые открылся весь ужас загадки о жизни и смерти.

И теперь часто, в глухую полночь, я просыпался, полный любви, которая теснилась в груди, переполняя детское сердце, просыпался с улыбкой счастья. И опять, как прежде, мне казалось, что она со мною, что я сейчас встречу ее любящую, милую ласку.

Да, я помнил ее. Но на вопрос высокого, угрюмого человека, в котором я желал, но не мог почувствовать родную душу, я съеживался еще более и тихо выдергивал из его руки свою ручонку.

И он отворачивался от меня с досадою и болью. Он чувствовал, что не имеет на меня ни малейшего влияния, что между нами стоит какая-то стена. Он слишком любил ее, когда она была жива, не замечая меня из-за своего счастья. Теперь меня закрывало от него тяжелое горе.

И мало-помалу пропасть, нас разделявшая, становилась все шире и глубже. Он все более убеждался, что я - дурной испорченный мальчишка, с черствым, эгоистическим сердцем, и сознание, что он должен, но не может заняться мною, должен любить меня, но не находит этой любви в своем сердце, еще увеличивало его нерасположение. И я это чувствовал. Порой, спрятавшись в кустах, я наблюдал за ним; я видел, как он шагал по аллеям, все ускоряя походку, и глухо стонал от нестерпимой душевной муки. Тогда мое сердце загоралось жалостью и сочувствием. Один раз, когда, сжав руками голову, он присел на скамейку и зарыдал, я не вытерпел и выбежал из кустов на дорожку, повинуясь неопределенному побуждению, толкавшему меня к этому человеку. Но, услышав мои шаги, он сурово взглянул на меня и осадил холодным вопросом:

Мне ничего не было нужно. Я быстро отвернулся, стыдясь своего порыва, боясь, чтоб отец не прочел его в моем смущенном лице. Убежав в чащу сада, я упал лицом в траву и горько заплакал от досады и боли.

С шести лет я испытывал уже ужас одиночества.

Сестре Соне было четыре года. Я любил ее страстно, и она платила мне такою же любовью; но установившийся взгляд на меня, как на отпетого маленького разбойника, воздвиг и между нами высокую стену. Всякий раз, когда я начинал играть с нею, по-своему шумно и резво, старая нянька, вечно сонная и вечно дравшая, с закрытыми глазами, куриные перья для подушек, немедленно просыпалась, быстро схватывала мою Соню и уносила к себе, кидая на меня сердитые взгляды; в таких случаях она всегда напоминала мне всклоченную наседку, себя я сравнивал с хищным коршуном, а Соню - с маленьким цыпленком. Мне становилось очень горько и досадно. Не мудрено поэтому, что скоро я прекратил всякие попытки занимать Соню моими преступными играми, а еще через некоторое время мне стало тесно в доме и в садике, где я не встречал ни в ком привета и ласки. Я начал бродяжить. Все мое существо трепетало тогда каким-то странным предчувствием жизни. Мне все казалось, что где-то там, в этом большом и неведомом свете, за старою оградой сада, я найду что-то; казалось, что я что-то должен сделать и могу что-то сделать, но я только не знал, что именно. Я стал инстинктивно бегать и от няньки с ее перьями, и от знакомого ленивого шепота яблоней в нашем маленьком садике, и от глупого стука ножей, рубивших на кухне котлеты. С тех пор к прочим нелестным моим эпитетам прибавились названия уличного мальчишки и бродяги, но я не обращал на это внимания. Я притерпелся к упрекам и выносил их, как выносил внезапно налетевший дождь или солнечный зной. Я хмуро выслушивал замечания и поступал по-своему. Шатаясь по улицам, я всматривался детски-любопытными глазами в незатейливую жизнь городка с его лачугами, вслушивался в гул проволок на шоссе, стараясь уловить, какие вести несутся по ним из далеких больших городов, или в шелест колосьев, или в шепот ветра на высоких гайдамацких могилах. Не раз мои глаза широко раскрывались, не раз останавливался я с болезненным испугом перед картинами жизни. Образ за образом, впечатление за впечатлением ложились на душу яркими пятнами; я узнал и увидал много такого, чего не видели дети значительно старше меня.

Когда все углы города стали мне известны до последних грязных закоулков, тогда я стал заглядываться на видневшуюся вдали, на горе, часовню. Сначала, как пугливый зверек, я подходил к ней с разных сторон, все не решаясь взобраться на гору, пользовавшуюся дурной славой. Но, по мере того как я знакомился с местностью, передо мною выступали только тихие могилы и разрушенные кресты. Нигде не было видно признаков какого-либо жилья и человеческого присутствия. Все было как-то смиренно, тихо, заброшенно, пусто. Только самая часовня глядела, насупившись, пустыми окнами, точно думала какую-то грустную думу. Мне захотелось осмотреть ее всю, заглянуть внутрь, чтобы убедиться, что и там нет ничего, кроме пыли. Но так как одному было бы и страшно и неудобно предпринимать подобную экскурсию, то я собрал на улицах города небольшой отряд из трех сорванцов, привлеченных обещанием булок и яблоков из нашего сада.

Наконец, помогая друг другу, мы торопливо взобрались на гору из последнего обрыва. Солнце начинало склоняться к закату. Косые лучи мягко золотили зеленую мураву старого кладбища, играли на покосившихся крестах, переливались в уцелевших окнах часовни. Было тихо, веяло спокойствием и глубоким миром брошенного кладбища. Здесь уже мы не видели ни черепов, ни костей, ни гробов. Зеленая, свежая трава ровным пологом любовно скрывала ужас и безобразие смерти.

Мы были одни; только воробьи возились кругом да ласточки бесшумно влетали и вылетали в окна старой часовни, которая стояла, грустно понурясь, среди поросших травою могил, скромных крестов, полуразвалившихся каменных гробниц, на развалинах которых стлалась густая зелень, пестрели разноцветные головки лютиков, кашки, фиалок.

- Нет никого, - сказал один из моих спутников.

- Солнце заходит, - заметил другой, глядя на солнце, которое не заходило еще, но стояло над горою.

Дверь часовни была крепко заколочена, окна - высоко над землею; однако при помощи товарищей я надеялся взобраться на них и взглянуть внутрь часовни.

- Не надо! - вскрикнул один из моих спутников, вдруг потерявший всю свою храбрость, и схватил меня за руку.

- Пошел ко всем чертям, баба! - прикрикнул на него старший из нашей маленькой армии, с готовностью подставляя спину.

Я храбро взобрался на нее, потом он выпрямился, и я стал ногами на его плечи. В таком положении я без труда достал рукой раму и, убедясь в ее крепости, поднялся к окну и сел на него.

- Ну, что же там? - спрашивали меня снизу с живым интересом.

Я молчал. Перегнувшись через косяк, я заглянул внутрь часовни, и оттуда на меня пахнуло торжественною тишиной брошенного храма. Внутренность высокого, узкого здания была лишена всяких украшений. Лучи вечернего солнца, свободно врываясь в открытые окна, разрисовывали ярким золотом старые, ободранные стены. Я увидел внутреннюю сторону запертой двери, провалившиеся хоры, старые, истлевшие колонны, как бы покачнувшиеся под непосильною тяжестью. Углы были затканы паутиной, и в них ютилась та особенная тьма, которая залегает все углы таких старых зданий. От окна до пола казалось гораздо дальше, чем до травы снаружи. Я смотрел точно в глубокую яму и сначала не мог разглядеть каких-то предметов, еле выделявшихся на полу странными очертаниями.

Между тем моим товарищам надоело стоять внизу, ожидая от меня известий, и потому один из них, проделав то же, что и я раньше, повис рядом со мною, держась за оконную раму.

- Что там такое? - с любопытством указал он на темный предмет, видневшийся рядом с престолом.

- Зачем же тут ведро?

- Может быть, в нем когда-то были угли для кадила.

- Нет, это действительно шапка. Впрочем, можно посмотреть. Давай привяжем к раме пояс, и ты по нем спустишься.

- Да, как же, так и спущусь. Полезай сам, если хочешь.

- Ну что ж! Думаешь, не полезу?

Действуя по первому побуждению, я крепко связал два ремня, задел их за раму и, отдав один конец товарищу, сам повис на другом. Когда моя нога коснулась пола, я вздрогнул; но взгляд на участливо склонившуюся ко мне рожицу моего приятеля восстановил мою бодрость. Стук каблука зазвенел под потолком, отдался в пустоте часовни, в ее темных углах. Несколько воробьев вспорхнули с насиженных мест на хорах и вылетели в большую прореху в крыше. Со стены, на окнах которой мы сидели, глянуло на меня вдруг строгое лицо с бородой, в терновом венце. Это склонялось из-под самого потолка гигантское распятие. Мне было жутко; глаза моего друга сверкали захватывающим дух любопытством и участием.

- Ты подойдешь? - спросил он тихо.

- Подойду, - ответил я так же, собираясь с духом. Но в эту минуту случилось нечто совершенно неожиданное.

Сначала послышался стук и шум обвалившейся на хорах штукатурки. Что-то завозилось вверху, тряхнуло в воздухе тучею пыли, и большая серая масса, взмахнув крыльями, поднялась к прорехе в крыше. Часовня на мгновение как будто потемнела. Огромная старая сова, обеспокоенная нашей возней, вылетела из темного угла, мелькнула на фоне голубого неба в пролете и шарахнулась вон.

Я почувствовал прилив судорожного страха.

- Подымай! - крикнул я товарищу, схватившись за ремень.

- Не бойся, не бойся! - успокаивал он, приготовляясь поднять меня на свет дня и солнца.

Но вдруг лицо его исказилось от страха; он вскрикнул и мгновенно исчез, спрыгнув с окна. Я инстинктивно оглянулся и увидел странное явление, поразившее меня, впрочем, больше удивлением, чем ужасом.

Темный предмет нашего спора, шапка или ведро, оказавшийся в конце концов горшком, мелькнул в воздухе и на глазах моих скрылся под престолом.

Я успел только разглядеть очертания небольшой, как будто детской руки.

Трудно передать мои ощущения в эту минуту, чувство, которое я испытывал, нельзя даже назвать страхом. Я был на том свете. Откуда-то, точно из другого мира, в течение нескольких секунд доносился до меня быстрою дробью тревожный топот трех пар детских ног. Но вскоре затих и он. Я был один, точно в гробу, ввиду каких-то странных и необъяснимых явлений.

Времени для меня не существовало, поэтому я не мог сказать, скоро ли я услышал под престолом сдержанный шепот:

/ Полные произведения / Короленко В.Г. / Дети подземелья

Смотрите также по произведению "Дети подземелья":

Мы напишем отличное сочинение по Вашему заказу всего за 24 часа. Уникальное сочинение в единственном экземпляре.

Источник:

litra.ru